08 августа 2020, суббота
Областные новости
07.08.2020
В соответствии с поручением губернатора Пензенской области Ивана Белозерцева с 1 августа 2020 года на территории региона стартовал месячник по борьбе с нелегальным оборотом спиртосодержащей и табачной продукции.
07.08.2020
Минпром Пензенской области начинает прием документов на участие в конкурсном отборе субъектов МСП для предоставления из бюджета Пензенской области субсидий на создание и (или) обеспечение деятельности центров молодежного инновационного творчества.

За мнения, высказанные в комментариях к материалам, редакция ответственности не несёт

Бессмертный полк

08.05.2020

С пометкой «Дедушкино»

Редакции передана рукопись узника (годы жизни — 1913-2004).
В 1941 году, в первые дни войны, вадинец был отправлен на фронт. Однако выпали на его долю не бои, а, может быть, похуже... Четыре долгих года истязаний, издевательств, унижений, мучений.
Кроме рукописных воспоминаний, которые адресованы школьникам, в семье сохранилась фотография – но ни её, ни имя солдата мы, по решению родственников, не публикуем.
Почти 20 рукописных листов формата А4, пронумерованных и сшитых вместе белой ниточкой, имеют пометку «Дедушкино».
Была ли передана рукопись тем, для кого предназначалась, и что сохранилось в семейных документах — черновик (в воспоминаниях есть зачёркивания, правка) или оригинал, — неизвестно?

Ученикам 9 «а» класса Вадинской средней школы


 

Оправдать ожиданий не могу


Дорогие ребята, вы просили меня написать воспоминание о Великой Отечественной войне, участником которой я был. Мне, да, наверное, не только мне, а и каждому, прошедшему через такую длительную жестокую, кровопролитную и разрушительную войну – будь то на фронте, в тылу или оказавшемуся под варварской пятой фашистской оккупации – трудно вспоминать горести, тяготы и утраты, которые понесли советские люди старшего поколения, защищая независимость, честь и свободу своей страны.
Вы, наверное, ждёте от меня описание-повествование моих личных храбрости, геройства, мужества, подвига в этой поистине Великой освободительной, справедливой войне. Оправдать ваших ожиданий, дорогие ребята, я не могу. Не потому, что не хочу этого, а потому, что всю войну я, рядовой солдат, как и другие сотни тысяч и миллионы мне подобных, которые на своих плечах несли будничные, обыденные воинские обязанности, выполнял приказы и распоряжения командиров и военачальников. Действительную службу в рядах Красной армии я не проходил, а по очередному призыву был признан годным к строевой службе и зачислен призывной комиссией в Никольском районе в первой очереди и приписан к 55 лёгкому артиллерийскому полку 61 дивизии для прохождения вневойскового территориального обучения военной специальности.

Навстречу грозным событиям


Страшная, тревожная весть о начале войны 22 июня 1941 года встретила меня в палаточном лагере в Селиксах Пензенской области, где располагался наш полк на очередном учебном сборе, и куда я был призван ещё в мае 1941 года.
Весь воскресный день 22 июня малый состав части спешно грузил в вагоны орудия, боеприпасы, военные снаряды, транзитные средства, коней, продовольствие и другое необходимое имущество. К ночи эшелон был готов, а наутро 23 июня двинулись на запад – навстречу  грозным событиям.
Есть на Украине железнодорожная станция Конотоп, куда и прибыл наш эшелон через несколько дней пути. Оказалось, что фашистская авиация ведёт там разведывательные полёты и сбрасывает бомбы. Движение по железной  дороге вглубь стало невыносимым, и наши части стали выгружаться, чтобы маршем двинуться к линии фронта через Чернигов, на Гомель и дальше к городу Рогачёву, что в Белоруссии. Шли ночами, чтобы быть незамеченными фашистской авиацией. Команда «воздух» или «рама» часто передавалась по колоннам движущейся части. Вот и селение Городец: рощи и перелески. Предместье г. Рогачёва, где фашисты укрепили свои позиции. Прямо сходу пехота 281 стрелкового полка при поддержке батарей нашего 55 полка и 66 гаубичного полка впервые вступила в жестокий бой с врагом. Фашисты упорно сопротивлялись, сбрасывали на наши головы бомбы, снаряды, мины, обливали пулями. Но не выдержали натиска наших частей и отступили за реку, на новые рубежи, с большими потерями.
Конечно, тяжело да и страшно было впервые вынести, примерить это боевое крещение. Удручающая картина открывалась на месте боя: тела убитых воинов, каски, вещевые сумки, противогазы, изрытая воронками от бомб и снарядов земля, подпалённые и обожжённые деревья в рощах, сожжённые хлеба в перелесках и, конечно, разрушенные и сожжённые селения.
А сколько, сколько молодых парней, с которыми мы только что шли рядом к линии фронта, для которых бой был первым и последним на далёкой от родного дома белорусской земле! Было это в конце июня и в начале июля 1941 года.
Мы помним, что фашисты напали на нашу страну внезапно, вероломно обрушив на наши границы, города, железнодорожные узлы превосходящие силы авиации, танков, артиллерии и миномётов. Подогретые пропагандой о молниеносной войне с советской Россией, гитлеровцы продвинулись вглубь Белоруссии и топтали её земли. Грабили и терроризировали мирных жителей.

Фашисты не осмеливались, а мы не могли


В эти трудные для нашей Родины первые дни и недели войны задача наших войск и заключалась в том, чтобы остановить и отбросить  ворвавшихся захватчиков. Каждый день, каждая неделя дороги были для того, чтобы укрепить оборону на новых рубежах, чтобы встретить врага во всеоружии на новых позициях, если он прорвёт оборону. Такую задачу выполняла и наша войсковая часть. После первого поражения фашисты отступили и заняли новые позиции за рекой и селом Близнецы. Мощным огнём наших пушек они были выбиты и оттуда, заняв новые рубежи. Так был скован воинственный пыл фашистов. В долине реки Близница (примечание редакции: видимо, это озеро) и в районе Сборова (примечание редакции: деревня Зборов) не раз приходилось отбивать атаки вражеской авиации и миномётов.
В то время сложилось такое состояние на нашем участке фронта, когда фашисты не осмеливались атаковать наши части, но и мы не в состоянии были прорвать позиции врага и двинуться вперёд. Так продолжалось весь июль, до первой недели августа 1941 года. Неприятель ведёт разведывательные полёты авиации, засылает лазутчиков в район расположения наших подразделений, бомбит с воздуха. Мы в свою очередь следим за врагом, наносим ответные удары артиллерийским огнём. Вылавливаем и обезвреживаем лазутчиков. Строим оборонительные сооружения, укрепляем огневые позиции, командные и наблюдательные пункты. В первые дни августа стала возрастать активность фашистов на юго-востоке от нашего участка. Всё чаще и чаще грохотали артиллерийские, миномётные канонады, уже слышны мощные взрывы бомб, небо заволакивало огненное зарево. Висят осветительные ракеты, небо бороздят трассирующие пули.
Фашисты в районе Гомеля пошли в атаку на наши войска. Предчувствие грозных событий охватило наши ряды. И вот, кажется, в числах первой декады августа был дан приказ командованием полка сняться с занятых позиций и начать отход. Началось горькое и непонятное отступление, а фашисты с самолётов обливают нас пулемётным и автоматным огнём. Идём тем же путём, каким шли сюда, разрушая за собой мосты и другие коммуникации и военные объекты.

В поисках выхода


К середине августа 1941 года стало известно и ясно, что фашисты прорвали оборону наших войск, превосходящими силами десантников, миномётчиков при поддержке танков и авиации заняли и закрыли все дороги и перекрёстки на пути нашего движения. Батареи нашего полка вступили в неравный бой с врагом в районе Колае или Колое что ли (точного названия не помню). Несколько часов ночью грохотали орудийные ракеты, рвались мины и снаряды. А затем, к утру (кажется, 15 августа), всё стихло. Мы оказались в кольце врагов, нарушены связь и управление между подразделениями. Солдаты отдельными разрозненными группами на свой риск в незнакомых местах, предоставленные сами себе искали выход из вражеского окружения.
Вот и наша небольшая группа тщетно пыталась выйти из окружения. О, ужас! Мы оказались в коварных лапах фашистов – группа нарвалась на фашистскую засаду. Прошло более 40 лет с тех пор, а ужас произошедшего тогда и до сих пор меня приводит в содрогание. Ведь с того времени начался отсчёт моей далеко не лёгкой военной да и не только военной судьбы.
Как заноза и до сих пор в душе моей стоят вопросы… Как же это произошло? А что мог бы я сделать тогда, чтобы предотвратить совершившееся? Имел ли я право остаться живым, встретившись лицом к лицу с врагами, превосходившими тебя в силе оружия? Была ли в чем-нибудь моя вина или это была беда, порождённая условиями первых дней войны с фашистскими захватчиками, напавшими на нашу Родину вероломно и внезапно? А как сработали в эту страшную пору мои личные качества и потенциальные возможности моего организма как врождённые, так и приобретённые условиями жизни и воспитания? Но как бы то ни было, а эта страшная трагедия произошла. Началось моё хождение по мукам через ад фашистских концлагерей.

В фашисткой неволе

Планомерно и целеустремлённо всеми своими действиями и поведением фашисты стремились подавить в советских людях чувство человеческого достоинства, сломить их дух и убеждённость, подавить волю к сопротивлению, привить смирение и покорность, показать советского человека как невежду и дикаря, достойного обращения с ним как с животным, которого можно морить голодом, терзать холодом, избивать, надругиваться на каждом шагу, обзывая швайном (свиньёй), фаулем (лодырем) и другими унизительными кличками. И делалось это под видом привития, распространения немецкой «культуры и культурности» у советских людей, оказавшихся в фашистской неволе. Примеров на этом трагическом пути предостаточно.В Бобруйске есть крепость-тюрьма, наверное, оставшаяся с царских времён. Туда и заброшен был, обобран с ног до головы полураздет, полуразут, под дождём среди болот и кочек, вокруг административных зданий. Баланда, приготовленная из павших и убитых лошадей, – наша пища.После недолгого пребывания в крепости поданы были вагоны, и нас погрузили, нет набили палками в них, чтобы больше вместилось, и в течение нескольких суток без пищи и воды везли в теперь печально известный пересыльный концлагерь Острув-Мазовецки – скопище и мучительный ад многих тысяч русских, белорусов, украинцев.Сколько же там было убито товарищей, пытавшихся напиться водой у колонки, сколько умерло от голода и болезней, сколько убито вахтёрами в беспорядочной и беспричинной стрельбе по баракам, где копошились несчастные военнопленные в грязи, во вшах, голодные, измученные! После войны я узнал, что через этот фашистский лагерь прошёл и Дмитрий Михайлович Карбышев (примечание редакции: выходец из семьи военного, генерал, учёный, военный специалист. Гитлеровцы очень рассчитывали на Карбышева, на его влияние и авторитет, поэтому с ним велась активная психологическая обработка с целью заставить  перейти на сторону Германии, однако никакими благами и послаблениями «перековать» его не удалось. В ночь на 18 февраля 1945 года в концлагере Маутхаузен генерал погиб).В 1948 году писали, что военно-медицинская комиссия вела раскопки и расследование фашистских злодеяний в лагере Острув-Мазовецки. Недавно телевидение показало посещение членами общества «Врачи за предотвращение ядерной войны» обелиска на месте этого лагеря в память жертвам фашизма.

Без фамилии, имени, отчества


Смерть разила нашего брата нещадно. Меня в числе оставшихся в живых, но уже больного вывезли в концлагерь в крепости Торн на Буге (примечание редакции: река на территории Белоруссии, Украины, Польши). Это был как бы центр 326 концлагеря. Здесь произведена была поимённая перепись, заполнялись карточки анкетного характера.
Снимались отпечатки пальцев, вручался личный лагерный номер на металлической пластинке разделённой надвое пунктирными отверстиями. Эту как бы бирку наподобие той, которой нумеруют животных, приказано было носить на шнуре только на шее.
Отныне мы лишались фамилии, имени и отчества, а выкликались по номеру (мой, например, 9654). Днём под открытым небом на ветру,  под дождём и снегом толпились мы, согревая друг друга, а ночью запирали нас в холодный сарай-барак, где, кроме земли да беспорядочно валявшихся досок, палок, обрезок досок, брёвен, ничего не было. Черпачок баланды в 205 граммов из брюквы, 180 граммов хлебо-суррогата из свекольного жмыха и древесных опилок, деревянные колодки вместо сапог и ботинок, обноски и обрывки трофейных шинелей бельгийского, французского или другого происхождения – всего этого фашисты не хотели расходовать на пленных даром, без выгоды. Им нужна была дешёвая, можно сказать, бесплатная, даровая рабочая сила на строительстве дорог, для работы на фабриках и заводах, в каменных карьерах, в шахтах и рудниках.
Вот и стали они из нашего брата создавать рабочие команды и отправлять в рабочие лагеря. Такими лагерями была наполнена вся Германия. На каторжные работы изгнаны были и девушки, женщины из окупированных России, Украины, Белоруссии.
В одну из таких рабочих команд зачислили и меня в рабочий лагерь в Бромберге, где надо было корчевать пни, планировать и строить дорогу. Холодные дощатые бараки, обнесённые в два ряда колючей проволокой. В бараках трехъярусные нары, на которых размещались мы.
Каким только издевательствам, надругательствам и глумлению ни подвергались! Замешкался при выходе из барака на работу, сошёл ли на один шаг в сторону из строя в пути на работу, выпрямился или посмотрел в строну во время работы, не поспеваешь шагать за колонной возвращаясь в барак, получил баланду не в такую посуду, сел поесть не на указанном месте (особенно около печи-буржуйки, оделся в свою дырявую шинель и всунул ноги в колодки, находясь в бараке, устранился от струи ледяной воды при «санитарной» обработке... За всё это и подобное этому каторжан избивали, записывали личный номер провинившегося, а ночью по приказу коменданта полицаи проходили по баракам и резиновыми дубинами избивали несчастных. Целыми ночами в бараках стояли стон и крики истязаемых. На следующий день «провинившиеся» лишались какой бы то ни было пищи. Их усаживали на плаце на морозе и ветру в положении гусиного шага с вытянутыми вперёд руками, держащими порожнюю посуду для еды...

В месте «выздоровления»


Естественно, в таких условиях узники болели, падали, страдали, умирали. Я не был исключением. Через несколько недель пребывания в этом лагере я уже не мог не только работать, но и держаться на ногах. Пролежал несколько дней в отдельном бараке (ревире (примечание редакции: лагерный госпиталь)). Меня вывели, посадили на табурет, повесили на шею доску с написанным на ней личным №9654, сфотографировали, ввалили в фургон и увезли снова в тот лагерь в Торне, откуда был привезён. Туда в бараки свозили подобных мне доходяг, из которых каждый день выносили мёртвых. Иногда из привезённых 10-15 человек оставалось в живых 2-3 человека. Этот лагерь был как бы местом «выздоровления» пленных. Ревир назывался, его обслуживали трагеры (санитары) и прикрепленные врачи (арцы) из числа военнопленных. Одно время подошёл к моему топчану, где я лежал недвижим, врач — серб по происхождению, из Югославии, и поинтересовался, кто я, откуда и чем занимался дома. Я осмелился ему сказать, что я работал учителем раньше. Я об этом никому не объяснял. Покачал он головой, повторяя «русский интеллигент», «русский интеллигент». То ли из-за чувства сострадания, то ли из-за интернациональной солидарности или из-за каких других побуждений этот врач стал мне помогать: приносил или присылал кусок хлеба, стакан молока-обрата, порцию супа и картофеля. Наблюдал за состоянием моей искалеченной и распухшей спины. Постепенно я стал оживать, мог подняться с койки-топчана, а потом и шагать, держась за стены или нары. Правда, говорят, не без добрых душ на свете.
Таким же добрым человеком была и другой врач, русский, женщина, Елена Петровна. Фамилию не знаю. Прошло сколько-то времени, и я стал ходячим узником. Затем, не знаю с какими целями, меня завели в отдельное помещение и устроили нечто вроде экзамена. Стали проверять, что я знаю из алгебры, литературы, истории. Понятно, в тогдашнем состоянии, какие знания я мог показать… Помню только, что когда я назвал из русских писателей Горького, а из немецких Гёте, вопросы прекратились, «экзамен» кончился. А наутро подошёл грузовик, и меня с другими товарищами затолкали в кузов и увезли в новый трудовой лагерь, на этот раз в с/х (примечание редакции: сельскохозяйственный) район, к фермеру (бауеру) на уборку хлебов, овощей, картофеля и другие с/х работы. Поместили во дворах-коровниках, а кормушки стали и нашими кухнями.

Мучили бесчеловечно


У фашистов был расчёт с дальним прицелом. Восстановить трудоспособность больных пленных и затем направить их на строительные и промышленные каторжные работы в индустриальные районы. К завершению полевых с/х работ из этого лагеря меня вместе с другими товарищами вывезли в Рурскую область, в крупный промышленный город Эссен, в расчёте использовать в каменноугольных шахтах. Шахтовладельцы и мастера отбирали на работу только физически сильных. Меня же как больного и истощённого отправили в общий (нерабочий) концлагерь в Гемер (Хемер). Я уже говорил, долго в общих лагерях пленных не содержали, бесплатно хотя бы баландой кормить не хотели. На этот раз вывезли в строгорежимный рабочий лагерь в Литмахе – в горный район в каменный карьер по добыче известняков для получения цемента. В этом лагере бесчеловечно мучили каторжан. Холодный сарай-барак, трёхъярусные топчаны, на которых разутые и раздетые валялись узники.По утрам выводили несчастных на работу, среди которых были и такие, которые не только дробить кувалдой и грузить в вагоны камень, но и идти не могли. За это их лишали пищи, избивали, обливали холодной водой из шлангов и возвращали из карьера в бараки, снова раздевали, отбирали колодки, якобы, для предупреждения побегов. Все эти муки испытал и я. Долго это продолжаться не могло. Люди или умирали, или сознательно увечили себя, чтобы выбраться из этого ада. Как непригодного к работе после всех издевательств меня вывезли в общий лагерь «С» в городе Дортмундо, где по соседству размещались лагеря военнопленных итальянцев и отдельно французов. Был в этом лагере и ревир или нечто вроде санчасти, где содержались больные или изувеченные узники. Был и отдельный барак, куда помещали и строго изолировали больных туберкулёзом, тифом, чахоткой и другими инфекционными болезнями. В этом бараке люди мучились и гибли, а когда их накапливалось много, подъезжал грузовик «Чёрный ворон», в который вваливали несчастных и увозили, неизвестно куда. Были слухи, что увозят в особый лагерь, где есть крематорий. Там люди и находили конец своим мукам. Так фашисты боролись с инфекцией.
В барак смертников немцы не заходили – боялись заразиться, а обслуживали его военнопленные трагеры и полицаи. Подумалось мне: тогда лучше быть в этом бараке, чем попасть снова на каторжные работы в каменоломни и подвергаться мукам и издевательствам. Исцарапал, расчесал я кожу своего тела на сгибах и складках и заявил трагеру о своей болезни чесоткой. Врач, по происхождению финн, издали посмотрел на меня и направил в барак смертников, где мне показалось легче ожидать смерть, чем встретить её на работе.
Прошло несколько недель и фашисты решили заглянуть в этот барак смертников в расчёте заметить из их числа лиц, способных выполнять какую-либо работу. Тогда-то и назвали мой №9654, вывели из барака вместе с другими пленными, втолкнули в кузов машины и повезли в другой промышленный город Рурской области Бохум. Не избежал я попасть в рабочий концлагерь. Снова колючая проволока, сторожевые вышки, охранники, конвоиры, деревянные бараки с деревянными трехъярусными топчанами, полицаи с резиновыми дубинами.

Шла скрытая борьба за жизнь


Каждое утро под вооружённым конвоем из лагеря гнали нас на работу на этот раз уже на заводы. Надо было видеть по дороге, как из разных мест и направлений тянулись группами большими и малыми, а то и колоннами советские женщины под надсмотром полицейских на работу на заводах и стройках. Сколько перетерпели обид и унижений, каторжного труда эти, как их называли, «цивильные» невольницы.
Для меня концлагерь в Бохуме был последним. Работать по своему физическому состоянию не мог, и вывозить меня в другие общие лагеря уже не вывозили. Советские врачи-военнопленные всеми возможными путями старались помочь больным и обессиленным, скрывая их в ревирах и бараках от глаз комендантов и полицаев, ревностно старавшихся выпроводить невольников на работу. Ведь среди военнопленных были люди разных профессий: рядовые рабочие, мастера, бывшие командиры, врачи, культработники и другие. Нельзя было не почувствовать, что в лагере идёт тайная, скрытая от глаз фашистов борьба за жизнь советских людей, оказавшихся в фашистской неволе. Чувствовалась деятельность тайных организаций, стремящихся смягчить страдания людей, поддерживающих надежду на победу Красной Армии.
Но невыносимо ужасно вспоминать, какой грубой силой, силой оружия принуждали фашисты советских людей, оказавшихся в неволе, работать в шахтах, рудниках, в каменоломнях, сталелитейных и прокатных цехах заводов. Всё изготовленное предназначалось для войны с нашим народом, для убийства наших братьев и сестёр, сражавшихся и истекавших кровью на фронте. Всё это делалось вопреки моральным и правовым международным правилам.

В гестапо не взяли…


Однажды (было это в Дортмунде) меня включили в небольшую рабочую группу и под конвоем вывели из лагеря «С». Предстояло расчищать железнодорожный вокзал, разбомблённый американскими «летающими крепостями». Подогнали вагонетки, предложили заполнять их обломками кирпича, цемента, грудами глины, земли и прочего мусора. Вооружили топорами, кирками, ломами. Я, дойдя до вокзала, не только работать, но и стоять на ногах еле мог. Немец стал кричать на меня, называл русской свиньёй (швайн) и лодырем (фауль), выхватил из рук лопату гробалку, показывая, как надо ей действовать. В припадке злобы и горькой обиды я в свою очередь стал кричать на фашиста, показывая на себя и на его тучную фигуру и жирную морду, сравнивая своё и его фашистское строение. К тому же, сказал я, вы не имеете права принуждать работать военнопленных, как это предусмотрено международной Женевской конвенцией. Фашист потребовал полицая-переводчика, чтобы перевести на немецкий язык то, что я говорил. В какую бешеную злобу и ярость пришёл немец!  Подогнали бортовую машину, схватили меня и перекинули за борт в кузов. Под охраной конвоира долго везли по городу и привезли, оказывается, в гестапо. Не знаю, по какой причине, но в гестапо меня взять отказались, хотя мои немцы-конвоиры долго и настойчиво требовали этого. Машина тронулась, и привезли меня в тот концлагерь, из которого и брали на работу.

Начало новой жизни


Наконец, всё чаще и чаще стали налёты американской авиации на город Бохум, где находился наш концлагерь. В один из таких ночных налётов несколько бомб было сброшено на лагерь, в котором погибло много наших товарищей. Кончилось тем, что он был закрыт, военнопленных, способных передвигаться, вывели за ворота и конвоировали. После нескольких дней пути мы оказались между огней наступающих американских войск и отходящих бронетанковых отрядов немецкой армии. В результате непродолжительного боя немцы были разбиты и сдались. Наши конвоиры и охранники пленены, жители хуторов и поместий бауеров вывесили белые флаги, а мы, пленные, кто остался живым после артиллерийской и пулемётной стрельбы, оказались на свободе. Началась новая жизнь, когда позади тебя нет уже фашиста с автоматом и штыком. Бродим по дорогам и хуторам, по поместьям, питаемся тем, что добудем и что сбросят с продовольственных машин американцы. Так продолжалось недолго. Вскоре представители военной милиции СССР стали собирать советских граждан, оказавшихся за пределами Родины. Одним из таких сборных пунктов был в Падерборне и размещался в казармах какой-то бывшей немецкой воинской части. Содержало нас полностью американское командование. А когда американские части дислоцировались в другую зону, Падерборн заняли англичане. Воспряли душой и телом бывшие узники.

 

Говорит Москва

Впервые со слезами на глазах услышали в репродуктор дорогие и близкие слова: «Говорит Москва». Теперь можно посмотреть и прочитать газету и журнал советских изданий, послушать беседу или лекции представителей советской военной миссии. Стали издавать свою стенную газету, организовывать художественную самодеятельность. Ведь среди нас кого только не было: и артисты, музыканты, художники, учителя, врачи и простые рабочие, колхозники. Словом, все мы почувствовали тёплое дыхание и заботу нашей Родины.
Мне же на этот раз надо было лечиться. Так сильно я ослаб, что находился на лечении в санчасти.
И всё-таки мы находились в чужой стране под контролем американской и английской армий.
Нередко в репродукторы можно было услышать недружественные, недоброжелательные, можно сказать, враждебные голоса из различных центров, призывающих советских граждан не возвращаться на Родину. Внушалась мысль, что на Родине нас встретят с недоверием, презрением и что нас ожидают новые лагеря в Сибири.
Но газета «Правда» в то время писала: «Советские люди попали в фашистскую Германию и в другие страны не по своей доброй воле, а вследствие войны. Одних враги захватили в плен в бою, других угнали из родных мест насильно, под страхом смерти. Спрашивается: можно ли за это винить людей? Конечно, нет!
То, что многие советские граждане оказались в таком положении, в этом не их вина, а их беда, а за беду не наказывают и не презирают. Поэтому всех освобождённых советских людей встречают на Родине не с презрением или…».
И вот настал день, когда был сформирован эшелон с перемещёнными лицами и двинулся из Патерборна на восток, в зону Красной армии в город Штеттин (примечание редакции: сейчас город Щецин в Польше). После предварительной проверки спецслужбами меня зачислили для прохождения службы в 278 Ревденский стрелковый полк в батарею 57 м/м пушек в звании рядового красноармейца на должность вычислителя. В этом полку я и встретил конец войны. И на основании Указа президиума Верховного Совета СССР от 25/IX-1945 демобилизован по возрасту, как родившийся в 1913 году. Домой возвратился 1 ноября 1945 года.
 
Возвращение

...И вот бывший «без вести пропавший» дома. О себе письмом я известил в начале апреля 1945 года, будучи в Германии на сборном пункте в Падерборне. Возвращался в родные края я вместе с товарищами в поезде, в товарных вагонах, и прибыл в Нижний Ломов. Не надеясь найти какой-либо транспорт, отправился по знакомой дороге пешком. Не сказать, что легко мне давался этот не очень-то длинный путь…
На мне и со мной: пилотка, шинель, гимнастёрка, шаровары, две нательные рубашки, двое кальсон, два полотенца, двое портянок, ботинки, обмотки, ремень поясной и брючный, вещ-мешок, котелок, кружка, фляжка, одеяло. Из документов – временное удостоверение и проходное свидетельство. Ни орденов, ни медалей. Опустошённая душа и тяжёлые думы. Что мне предстояло увидеть, кого и как встретить? Правда, ещё в Германии я получал фотокарточку, на которой была жена с тремя ребятишками, из которых одного я ещё не знал, он родился без меня 1 ноября 1941 года. Теперь предстоит личная встреча с семьёй.

…Затем ещё на нескольких страницах вадинец рассказывает, как добрался до дома, как и кто его встретил, как протекала его послевоенная жизнь, как относились к бывшему узнику концлагеря односельчане и руководство различных уровней. Он поветвует о том, что уготовала ему судьба, как прежние страдания «закрылись» работой, как из учителей пришлось податься в колхозники, как обратно вернулся в професиию, которая его буквально «поглотила».
«Пришла далеко не светлая страница моей жизни. Претендовать на былое положение и бывшую работу я, конечно, не мог. А жить и работать где-то надо. Три месяца – ноябрь, декабрь 1945 года и январь 1946 года был без работы.
…Начало учительства, встреча с учениками были для меня большой радостью. Я как бы вновь начал жить. Ведь учительская работа с детства была моей мечтой. Теперь детские голоса, крики, беготня и суета, местные поля, овраги, леса – всё передо мной предстало в радужном и радостном свете. Недавно мерещившиеся горе и страдания как бы затемнились, закрылись светлыми днями будничной работы в школе».
Через год, в 1947-м, в семье дождались прибавления.
А каково было отношение к бывшему узнику? Он пишет: «Приезжали ко мне родственники и товарищи. Заезжали и те, кто имел цель ехидного любопытства, если не издевательства. Надо было и на этот раз иметь выдержку и терпение…
Вот так и жил... Весной и летом – работа в огороде. Заготавливал топливо и корма корове. Зимой – занятия в школе. Общественная забота. Вокруг школы посадил деревья и кустарники, школа стала зелёной. Наметил в своих планах около школы заложить плодовый сад.
Однако этим планам не суждено было сбыться. В августе 1949 года меня освободили от учительской работы. Истинные причины такого наказания мне так и не объяснили. За что такая немилость – для меня оставалось загадкой. Можно было только предположить – только за то, что и имел несчастье быть в фашистском плену. Так я снова оказался в тяжёлом положении. Квартиру надо освобождать – придёт новый учитель. Надо где-то работать, чтобы содержаться и помогать семье. Стал вопрос – где жить?
С жалобами и за помощью я никуда не обращался, надеясь выкручиваться своими силами. Пригласили в колхоз.
Когда ещё работал учителем, я попытался поступить, вернее, перевестись из Куйбышевского пединститута на заочное отделение Пензенского пединститута по историческому факультету. Переслал заявление, зачётную книжку и другие документы.  Никакого ответа не последовало, и документы возвращены не были.
Продолжая трудиться в колхозе, я не оставлял надежду вернуться на учительскую работу. Пробовал написать в «Правду» размышления о своём положении, напомнив то, что было написано в этой газете в 1945 году о положении людей, оказавшихся за пределами Родины…
И только в 1956 году меня снова приняли на учительскую работу. Я учительствовал до 1977 года, когда ушёл на заслуженный отдых.
Работа в школе поглотила меня всего. Подготовка к урокам, проверка тетрадей, подготовка и проведение праздников и дней Красного календаря, лекций и бесед на родительских собраниях, общественные поручения сельсовета и парткома, пропагандистская работа среди актива села и молодёжи, политзанятия в кружке партийно-комсомольской учёбы, благоустройство территории школы, ремонт и подготовка школьного здания к началам занятий, приобретение и ремонт наглядных пособий и книг для библиотеки – всё это и многое другое в условиях малокомплектной школы ложилось на одни и те же плечи.
Раньше сажали вокруг школы главным образом дикорастущие деревья и кустарники. Теперь же были посажены плодовые деревья и кустарники, яблони, смородина, малина, вишня, разбиты клумбы разнообразных цветов. Шли годы, росли плодовые деревья, стали плодоносить, а цветы в клумбах – благоухать. Ученикам вволю хватало поесть и с собой взять яблоков, смородины, вишни, малины. Школа стала одним из самых красивых и зелёных уголков села. Чтобы она стала такой, много пришлось потратить времени и сил учителям и ученикам школы…».
Не стало  этого человека в 2004-м...

Подготовила Алла ЯКОВЛЕВА
(воспоминания по этическим соображениям и просьбе родственников опубликованы
в сокращении, лексика
максимально сохранена).

 

Оставить комментарий